?

Log in

No account? Create an account
ТЫСЯЧИ ТАЙН "НАРСПИ" МИФОЛОГИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА СЮЖЕТА. МОТИВЫ: ЭДЕМ, ПАДЕН ИЛИ ПРЕСТУПЛЕНИЕ ГЕРОЯ, ПУТЕШЕСТВИЕ, ВОЗВРАЩЕНИЕ, ГИБЕЛЬ.

Вопрос (45):
- Какая оценка преступления героини с точки зрения мифомышления?

Итак, об оценочной характеристике темы падения или преступление героя, характерных для мифомышления. Удивительно, но в произведении присутствуют оба мотива, хотя можно было ограничиться и одним. Поступок Нарспи в художественных системах, необычным образом присутствующих в произведении ренессансной, романтической, просветительской и реалистической (об этом – далее), поддается мотивации и оправданию.
Кстати, мысль о спасении через убиение пугает саму Нарспи (счунам су¬нать, мен TсBac?» - горит душа, как быть?). Происходит раздвоение личности - мир души и мир разума перестают жить в согласии: «Чунĕ вĕркет, пуçĕнче/Усал шухăш хускалать». (Душа волнуется, в голове /злая мысль рождается).

Но вот убийство совершилось:

Пӳртри сĕтел-пукансем
Хăратаççĕ арăмне,
Пайтах пăхрĕç шеллесе
Хуçин сивĕ виллине;
Анчах çĕрле пулчĕ те,
Сĕм хупларĕ пӳрт ăшне,
Хăйĕн вăрăм аллипе
Хăратать вăл Нарспие.

В доме стол и стулья
Пугают жену,
Долго смотрели они
На холодеющее тело хозяина;
Но настала ночь,
Мгла густая все закутала в дому,
Но рукою длинной
Она пугает Нарспи.


Ужас от содеянного, страх – показатель осознания преступления. Значит, Нарспи все же не свободна от морали общества, в котором живет. Однако это можно отметить при рассмотрении деяния Нарспи с точки зрения психологического реализма, также свойственного произведению. Но с точки зрения мифологической картины мира – это не актуально. Художник Праски Витти, разрабатывающий мифологические сюжеты и черпающий многие из них в «Нарспи», как-то заметил, что героиня перестает быть идеалом совершенства после сцены убийства. Глубоко справедливый приговор с позиций мифомышления.
Убийство мужа в системе ценностей мифа - преступление, неизменно ведущее к внутренней деградации героини (падению). Нарушение гармонии, внутренней целостности, хаос ощущений, разрушающий привычные нормы морали, раздвоение личности - вот следствие ее падения. Но это только первоначальная плата за убийство.
Миф не различает природное от социально-психологического. Для него акт хаоса на уровне микрокосма (в данном случае на уровне человеческой личности) структурно аналогичен космическому хаосу.
ТЫСЯЧИ ТАЙН "НАРСПИ" МИФОЛОГИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА СЮЖЕТА. МОТИВЫ: ЭДЕМ ИЛИ ПАДЕНИЕ, ПРЕСТУПЛЕНИЕ ГЕРОЯ, ПУТЕШЕСТВИЕ, ВОЗВРАЩЕНИЕ, ГИБЕЛЬ.

Вопрос (44):
- Есть ли еще какие-то подтверждения того, что автор сознательно обыгрывает мифологическую картину мира?

В «Нарспи» мотив эдема (рая) вводится постепенно по мере нарастания идеализации Сильби. Воспроизводятся реальные приметы селения, которые говорят об исключительно зажиточной жизни сильбиян:

«Силпи ялĕ — пуян ял,
Ларать вăрман ăшĕнче.
Кантур пекех çурчĕсем
Ват йăмрасем айĕнче.

(Селение Сильби - богатое селение, и находится оно в глубине леса. Подобно конторам дома под древними ветлами).

И далее о тех же домах-хоромах:
Аслă урам тăршшĕпе
Хăма витнĕ çурчĕсем;
Урам икĕ айккипе
Ем-ешĕлех сачĕсем.
(Вдоль улицы тесом крытые дома-хоромы. По обеим сторонам улицы - садов зеленые шатры).

Силпи ялĕ — аслă ял,
Хула тейĕн инçетрен.
Ахăр, кунти чăвашсен
Мулĕ пур-тăр çав вĕсен.
(Селение Сильби- древнее селение, издали примешь за город. Видно, знают здесь чуваши, как богатство наживать).

Упорядоченная, размеренная, счастливая жизнь в Сильби особенно ярко изображена в следующих строках:
Кайăк юрри, çын сасси
Ян-ян ярать таврана,
Çуркуннехи хавас юрă
Килсе кĕрет хăлхана.
Урам тăрăх çыннисем
Улпут пекех утаççĕ.
Пӳрт хыçĕнче шавласа
Ачи-пăчисем выляççĕ.
Нар пек хитре хĕрĕсем
Акăшсем пек утаççĕ,
Чăнкăр-чăнкăр тенкисем
Йăлтăртатса пыраççĕ.
Çĕр çĕмĕрсе каччăсем
Ташлать хапха умĕнче.
Пурăнăçсем, ах, аван
Аслă Силпи ялĕнче!

Гомон птиц, радушный Говор,
Ясный смех звенит вокруг.
И весенние напевы
Вдаль летят, лаская слух.
Сановито ходят люди
Вдоль по улицам; с утра
Целый день шумит, играет
В переулках детвора.
Мирно шествуют девицы,
Словно лебеди плывут;
Привлекают взор монисты,
Звоном ласковым зовут.

(Пер. П. Хузангая)

Это ли не идиллия! Это ли не райский уголок! Поначалу мотив эдема вводится как ассоциативная метафора:

Çăтмах пекех туйăнать
Силпи чăваш ялĕнче,
Вăхăт иртни сисĕнмест
Савăнăçлă кунсенче.
(И кажется, словно в эдемовом раю, в чувашском селении Сильби. Незаметно время летит в радужные дни).

Эта метафора эдемова рая постепенно перерастает в образ идеальной сытой, счастливой жизни сильбиян, а в контексте с мифологической сакрализацией пространства Сильби и привнесением сюда момента nервотворения (т. е. в контексте названных выше приемов мифологизации) образ словно отрывается от «художественной пуповины», обнажая и настаивая на своей мифологической структуре. Далее назову реалистические мотивы произведения. Пока же замечу: данная идеализация Сильби в художественном плане - реализм, нашедший приют в мифе, мифе не реальном, а в мифе реконструируемом. То есть это - своего рода "мифологический реализм" ("над-реализм"). Далее в подтверждение этой мысли приведу новые аргументы.
Вопрос (43):
- Но мифомышлению свойственны и другие оппозиции…

Это так. Для мифологической картины мира характерно противопоставление огня - воде, мокрого- сухому и т.д. Если в первой строфе и далее мы видим неоднократное упоминание жарких лучей солнца, то последняя строфа описывает обряд полива могилы Нарспи водой, когда долго нет дождя.
Мифологический образ строится по закону подобия, то есть меньшая структурная единица строится по образцу и модели большей, когда часть является моделью целогo. Оппозиция дня-ночи, о которой говорилось выше, неминуемо ведет к оппозиции сухое-сырое, огонь-вода. Все это способствует максимальному проявлению художественного контраста: начало произведения - финал.
Мы намеренно взяли максимально удаленные друг от друга примеры текстовых оппозиций. Прямой логической связи между ними нет, к примеру, такой, какая имеется в оппозициях «черный-белый», «свет-тьма», «жизнь -смерть» непосредственно в главах «Юмăç патĕнче» (У знахаря), «Вăрманта» (В лесу). Мифологический контекст делает противоречие «начало-конец» произведения средоточием образа, полного философского смысла. И теперь смело можно утверждать: «Нарспи» - своеобразный художественный аналог мифологической модели мира.
Поэме свойственны также оппозиции социального характера, к примеру, свой (наш) - чужой (не наш), предки - потомки, богатый-бедный, а также универсальная оппозиция сакральный - мирской. О них – далее.
Вопрос (42):
- Что можно сказать об оппозиции цветовых характеристик?

Вопрос существенный. Для мифомышления характерно противопоставление цветов белый - черный. В "Нарспи" это противопоставление усиливает сущностную оппозицию жизнь - смерть.
В первой главе налицо торжество света, связанное с неоднократным упоминанием солнца и возрождающейся жизни в Природе. Особо примечательно упоминание белого света в кульминационной части первой главы, гимне Человеку: «Çакă çутă тĕнчере /Вăйли çук та этемрен…»: (В этом светлом мире нет никого сильнее человека...)

В финале преобладают черные краски: в черную ночь разбойники убивают родителей Нарспи и Сетнера, прибе¬жавшего на их зов о помощи, в темном гробу вечно покоится Нарспи («Анчах пирĕн Нарспишĕн /Ĕмĕрлĕхе каç пулчĕ. // Ĕмĕр тĕттĕм тупăкра Хуйхи-суйхи татăлчĕ.
Впрочем, в финале со¬держится употребление словосочетания «сута тенче» (белый свет), но используется оно для создания обратного эф¬фекта:

Ашшĕ-амăш ухмахран
Пĕтрĕ хуйхă-суйхăпах.
Курчĕ çутă тĕнчене
Пӳлĕх-Турă пӳрнипе,
Ӳсрĕ, пулчĕ сарă хĕр
Атте-анне пăхнипе.
(Из-за глупости родителей погибла бедняжка. Увидела белый свет по воле Бога-Пюлеха, выросла, стала красной девицей под опекой родителей...).

Белый свет выступает не просто в значении фольклорной метафоры, здесь воспроизводится ретроспективный план: показывается то, что уже ушло, чего не дано теперь видеть героине. Помимо этого, данный эпитет, являясь словно бы отголоском мажорного звучания гимна человеку в первой главе и служит медиатором более емкой оппозиции: жизни (в экспозиции) и смерти (в финале).
Вопрос (39):
- Выше отмечалось, что начало и конец произведения находятся в состоянии контраста. Имеет ли это отношение к мифологическим особенностям поэмы?

Структура истинного художественного явления значима в плане эффективной организации содержания. В этом смысле она потенциально содержательна и уже одним только своим строением может выражать предрасположенность к той или иной идее.
Выводя типологии структурных образований (к примеру, жанрово-структурных), мы тем самым высказываемся и об общих особенностях их языка. Такой подход многим покажется необычным, но применительно к «Нарспи», как далее попытаюсь показать, он продуктивен именно такой необычностью, поскольку предполагает видеть в структуре содержательную форму. При этом, должен отметить, язык структуры не столь конкретен, как язык содержания, поскольку здесь мы допускаем намеренный отрыв «скелета произведения» от «говорящего» содержания.
Наиболее «жесткими» элементами художественной структуры «Нарспи» являются мифологические структурные образования. Поэтому именно с них я начал рассмотрение поэтики произведения. Именно мифологические структурные элементы зачастую задают программу функционирования художественным образам. В этом плане в структуре «Нарспи» нетрудно выявить аналог мифологической модели мира с присущими ей бинарными оппозициями. Проследим это на примере анализа экспозиции и финала произведения. Именно их структурная противоположность (начала - конца повествования) усилена мифологическими оппозициями.
Поговорим вначале о пространственных оппозициях. В мифологической Модели мира, и в ее варианте Древа мирового наиболее распространены оппозиции верха-низа, неба-земли, земли - подземелья. Все они содержатся в «Нарспи».
Еще раз обратимся к началу поэмы:
Пуш уйăхăн вĕçĕнче
Хĕвел пăхрĕ ăшăтса,
Силпи чăваш ялĕнче
Юр ирĕлчĕ васкаса.
(В конце марта - месяца пуш солнце глянуло теплей, и в Сильби, селе чувашском, торопливо снег растаял.)

Далее описываются горы, с которых сходит снег, зеленеющие кроны деревьев, пение птиц (они тaкже знаменуют верхний мир.

В финале читаем:

Анчах пирĕн Нарспишĕн
Ĕмĕрлĕхе каç пулчĕ.
Ĕмĕр тĕттĕм тупăкра
Хуйхи-суйхи татăлчĕ.
<…>
Выртрĕ хĕсĕк тупăка,
Ячĕ юлчĕ ял çинче.
Ун хурлăхлă юррисем
Юлчĕç çынсен асĕнче.

Халь те пулин Силпире
Асăнаççĕ мĕскĕне.
Ялан, çумăр çумасан,
Шыв сапаççĕ тăприне.

(Однако для нашей Нарспи/ Навечно ночь настала/ Вечно в темном гробу/ Горестная жизнь ее оборвалась).
<…>
(Слегла она в тесный гроб, /Имя ее осталось в селе. / Грустные песни ее /Остались в памяти людей.// И даже теперь в Сильби вспоминают бедняжку./ Постоянно, когда долго нет дождя, / Поливают ее могилу водой).

И это не просто временные оппозиции. Начало поэмы, как показал выше, связано с весенним возрождением жизни в природе. По древнечувашскому календарю месяц пуш был первым месяцем года, на который приходился день весеннего равноденствия, предшествующего началу (пуш - букв.: пустой, незачатый). В конце марта в чувашском Сильби тает снег, после чего оживает природа ее окрестностей.
События же финала, судя поминанию обрядовых праздников, близятся к осенней поре. Becна - oceнь представляют собой целостный цикл жизни природы, поскольку далее следует ее зимний период, призванный восстанавливать силы природы, дав ей возможность передохнуть и тем самым набрать силы для нового возрождения. Именно так: это период спячки и набирания сил будущего обновления. Здесь цикличность проявляется как одна из непременных характеристик мифологического мышления.


Вопрос (40):
- Почему в последней главе не упоминается Солнце?

Это не так. Но вначале зададимся обратным вопросом: почему в первой главе «В Сильби» ни единожды не упоминается слово КАÇ (ночь/вечер). И это, несмотря на то, что здесь охватывается довольно большой проме¬жуток времени - от конца марта до апреля, т. е. до времени выхода мужчин-сильбиян в поле. Вся глава символизирует буйство жизни и торжество дня.
В финальной же главе (примечательно ее название «Четыре смерти», когда цифра «четыре» есть знак завершения, о чем говорил раньше) автор, напротив, неоднократно упоминает слово КАÇ.
Хĕвел анчĕ, каç пулчĕ,
Чăваш çынни çывăрать.
Хĕвел тухрĕ, çутăлчĕ,
Чаваш ĕçе тытăнать.
(Солнце село, ночь наступила./Спит чуваш./ Взошло солнце, наступил расСВЕТ,/ Чуваш за работу принимается).

И не только слово КАÇ называется в конце произведения! Как видим, словно перекликаясь с первыми строчками произведения, налицо двоекратное упоминание СОЛНЦА, творящего СВЕТ. И это весьма символично. Разумеется, здесь налицо образная перекличка с первой «мажорно-солнечной» главой произведения.
Однако «минорная линия» повествования в заключительных строках произведения – не есть ее доминанта. Уход истории Нарспи во вчерашний день - это уход в предание. Данное явление подчеркивается такими словами: «ХАЛЬ ТЕ пулин Силпире /Асăнаççĕ мĕскĕне. /Ялан, çумăр çумасан, /Шыв сапаççĕ тăприне» - И ДАЖЕ ТЕПЕРЬ в Сильби вспоминают бедняжку./ Постоянно, когда долго нет дождя, / Поливают ее могилу водой). То есть здесь налицо временная оппозиция: время протекания горестной истории сильбиянки Нарспи и нынешнее время. Обратите внимание на слова: «халь ТЕ» (и ДАЖЕ те¬перь). Здесь важно подчеркивание усиленной частицы «ТЕ» - даже. То есть прошло много времени и пора бы забыть эту грустную историю. Но, нет! Даже(!) нынче помнят ее и ее грустные песни. Она становится частью Сильби. Нарспи ушла в песню, ее история ушла в халлап-предание, а ее могила, которую поливают сильбияне становится сакральным местом.

Вопрос (41):
- То есть жанр произведения – это предание?

Далеко не так. Не просто предание! И даже не художественное изложение предания. Но не будем забегать вперед.
А говоря о жанре произведения, не мешало бы вспомнить, что впервые выходит она в симбирском сборнике «Сказки и предания чуваш». Такова, очевидно, была установка И.Я. Яковлева, директора Симбирской учительской школы, надо полагать, с трудом добившегося издания книги к 40-летнему юбилею учебного заведения. Нельзя было пугать Царя и Русскую православную церковь большими успехами в образовании народа и наличием оригинальных художественных произведений у чуваш. Взглянем на скромную обложку этого издания. Вот что на ней значится: «СКАЗКИ И ПРЕДАНИЯ ЧУВАШ», «Чăваш халлапĕсем» (Симбирск, 1908). Ни одной сказки на русском языке, но на обложке громадными заглавными буквами русское именование сборника и скромненько строчными буквами на чувашском языке «Чăваш халлапĕсем».
Итак, установка Ивана Яковлева не просто формально, но структурно-содержательно соблюдена молодым автором «Нарспи». Безусловно, произведение прочитываемо в жанре халлап-предания. Но…Оно прочитываемо и в жанре романа в стихах, причем с явно выдержанными психологическими характеристиками персонажей (настолько, насколько это не помешало бы воспринимать произведение как предание). «Нарспи вполне можно рассматривать и как романтическую трагедию, и как эпическую поэму, и как произведение ренессанса с элементами мениппейного жанра… Но настолько, насколько позволяет миф! И в прямом и в абсолютном смысле слова. Ибо чувашское слово при определенном контекстуальном размещении часто энергетически мифологично (о чем позже). И потому сакральны и системны реконструкции его мифологем, в чем мы убеждаемся, погружаясь в глубинные смыслы "Нарспи".
Вопрос (38)
- В поэме упоминаются чувашские праздники. Наверное, это тоже не случайно?


Далеко не случайно. Ритуальное воспроизведение акта творения Вселенной у чувашей обыгрывается и отражается в сфере человеческого общества, находящемся в органическом единстве с природой и законами ее развития. В начале произведения описываются или упоминаются такие праздники, как асла калам, синсе, симек... Все они призваны упрочить в быту прямую связь человека с Космосом, с циклами развития природы, т. е. освятить и тем самым узаконить акт творимой человеческой жизни на данном пространстве в данное природное (не просто историческое, а вечное!) время.
Как известно, священный праздник в своей структуре моделирует механизм воспроизведения распадающегося «старого мира" (переходящего в хаос), и рождение нового мира, новой гармонии, нового порядка в жизни чуваш – в их социальных отношениях.
Обратим внимание на описание празднование асла калăм (большой калăм) в первой главе «Нарспи»:

Аслă калăм эрнинче
Мĕнле чăваш ĕçмен-ши?!
Тарăн нӳхреп ăшĕнче
Мĕн чул сăра пĕтмен-ши?!

Ĕçнĕ те çав, çинĕ те,
Йĕркипеле сикнĕ те;
Унсăр пуçне еплелле
Тăвас тетен праçнике?

Кун иртнĕçем урамра
Ӳсĕр çынсем нумайрах,
Каç пулнăçем вăрмана
Сасă каять хытăрах.

Кто не чтил великий калам.
Кто в дни калама не пил?!
В погребах глубоких мало ль
Пива каждый нацедил?!

Да, и пили мы, и ели,
И плясали чередой.
А без этого, ты как же
Справить хочешь праздник свой?

Догорает день. На воле
Хмель бушует там и сям.
Все слышней в лесу под вечер
Эхо вторит голосам.
(Пер. П. Хузангая)

Аслă калăм эрнинче / Мĕнле чăваш ĕçмен-ши?! Букв.: Во время великого калама какой же чуваш не выпьет?! Вопрос, по праву, риторический. Ибо пиво в ритуальном празднестве – есть ритуальный напиток, «стимулятор праздничного настроения», он определяет «стихию праздничности, дух самого праздника» (В. Топоров о ритуальных напитках). Пиво делает свое дело. И вот уже чуваш валится с ног, грязь ему сейчас мягче перины. Это и есть состояние, когда силы хаоса одолевают нормальное человеческое поведение, когда снимаются все былые табу и запреты, связанные с порядком, а по сути с космической организацией мира. Творение же нового мира (после отдыха былого порядка в стихии хаоса) связывается с готовностью земли к новому порядку, оно связано с севом и выходом чуваша в поле. Иными словами порядок устает от постоянного напряжения своих структурных элементов, ему нужен этап отдыха, выражаясь компьютерным языком, для перегрузки, через временный хаос (это словно бы крестьянин, ослабляющий вожжи своей уставшей лошади).

Ритуал охранения земли во время ее «беременности», длящийся 12 дней, находит отражение в обряде ҫимӗк (симек) в день поминовения усопших - он также упоминается в «Нарспи». В симек происходит встреча перед расставанием Нарспи и Сетнера у родника. То, что свадьба Нарспи с Тахтаманом намечена в канун данного праздника, имеет под собой ритуальную значимость. У Н.И. Ашмарина читаем: «Чӑвашсем туйсене ҫимӗкре тӑваҫҫӗ»-чуваши назначают свадьбу в дни симека.
Свадьба - акт, предваряющий возобновление жизни в человеческом обществе. В природе имеет место наступившая «беременность» земли, готовность ее в будущем рожать. Происшедшее поминовение усопших обязано символизировать возможность повторения нового круга жизни в человеческом социуме. Это непрерывная связь прошлого (поминовение предков) через настоящее (нынешние участники обряда), во имя будущей жизни и роста населения (наРОДА) сильбиян. Связь понятия «туй» с возобновлением жизни в природе, сакрализуя само это понятиее, наделяет егo магической значимостью.
Здесь может не возникнуть такой вопрос: природа в Сильби вовсю празднует свою возрожденческую стихию, а свадебные обряды происходят позже. И тут надо заметить: не случайно обрядовое действие несколько отстает от природного весеннего цикла воспроизведения жизни в природе, поскольку обрядовый цикл повторяет (!) и обязано уважать первосигналы природного порядка и никак не опережать их и не идти с ними день-в-день. Повторение, как известно, всегда обязано отставать. Здесь также важно следующее: слово «туй» в чувашском языке шире понятия «свадьба», это любое празднество.
Вопрос (36):
- Очень любопытно начальное описание Сильби. Кроется ли здесь какая-то тайна?

Обратим внимание на описание Сильби в начале произведения: «Силпи ялĕ — пуян ял, /Ларать вăрман ăшĕнче» - Сильби - богатое селение, находится (оно) в глубине леса. Такова первая характеристика места будущего действия. Момент существенный: Сильби представляет собой замкнутое пространство, со всех сторон окруженное лесом («вăрман ăшĕнче» - букв.: в нутре леса). Лес, как известно, в мифологическом сознании для человека - царство неосвоенного, а значит – царство хаоса. Лес во многих случаях - пристанище сил зла, противостоящих человеку и угрожающих его жизни. Лес не раз будет противостоять Нарспи и Сетнеру, выступившим против воли судьбоносного рока.
Читаем далее: «Ялĕ тавра укăлча, /Çĕнĕ çатан укăлча» - воКРУГ селения изгородь, /Новая плетененая изгородь. В этом плане лес находится в оппозиции к селению по признаку «освоенного» и «не освоенного» пространства. Время от времени обновляемый плетень вокруг деревни (здесь: новая плетеная изгородь) очерчивает границу отвоеванной у дикой природы территории. И это функционально значимо, поскольку земледелие (земледельческие культуры) в лесных чащобах невозможно. Это именно окультуренное пространство. Не случайно далее следует описание благоухающих садов, зелени в огородах сильбиян - т. е. речь идет о культурных (окультуренных) насаждениях в противовес дикой природе леса. Наверное, кроме этимологической общности, есть нечто объединяюще-родственное в словоформах – культ, культура, культурные насаждения? А вот об этом поговорим позже.
В описании селения важно также то, что плетень подчеркивает не только границу освоенного сильбиянами пространства, но и идею круга ("ялĕ тавра" - вокруг деревни). Мифологическое обозначение освоенного пространства в форме круга - не случайно (сравните с современным словом «тавралăх» – окрестность, в котором воспринято расширительное толкование значения круга). Здесь тот случай, когда геометрический архетип круга еще более акцентирует момент сакрализации обжитого пространства, поскольку круг в архетипическом плане символизирует не только повторяемость дуги и единство точки начала и конца , но и разрешение противоречия бесконечности и законченности, процесса и итога, являя собой геометрическое обозначение высшего совершенства.
Не случайно также в чувашском языке слово «тавраш»-род, родственники (выше я анализировал употребление данного слова применительно к приглашению матерью Нарспи односельчан на свадьбу) имеется тот же корень, связанный с обозначением круга. Здесь «род» являет высшее совершенство в человеческом социуме.
Идея круга присутствует и в однокоренном «таврăну»-возвращение. Весьма примечательно в этом плане возвращение Нарспи после совершения преступления в родное селение. Об этом - в монографии "Поэтика Константина Иванова" при анализе художественного обыгрывания европейского жанра мениппеи в структуре поэтики произведения.


Вопрос (37)
- Но ведь русское слово «деревня» отражает древнее родство со словом «деревья». Да и и слово «древнее», наверное, от этого же слова. Плюс ко всему древние чуваши поклонялись именно дереву - КИРЕМЕТИ. Да и сейчас на республиканском гербе Чувашии изображено символическое древо (дерево)... Так как понять то, что лес (деревья) есть угроза жизни человеку?

Давайте ответ на данный весьма интересный вопрос отложу в мой «долговой ящик». Пока лишь отмечу: в какой-то мере ответ на данный вопрос будет пересекаться с трактовкой понятия «культурное насаждение». И не только.
Вопрос (28):
- Но для Тахтамана Хужалга – не чужая деревня?
В том-то и дело. Для Нарспи, повторюсь, деревня мужа - пространство чуждое, поскольку здесь у нее нет ни родственников, ни знакомых, здесь не будет рядом отца с матерью, готовых заступиться за свою дочь, нет рядом любимого ею Сетнера. Для самого Тахтамана Хужалга - пространство «нашего», он подчиняется его обычаям, верованиям, здесь живут его дальние и ближайшие родственники, в том числе брат, семилетний сын которого Сентти часто приходит к Нарспи.

Вопрос (29)
- Значит, все-таки Сентти из мира чуждого пространства чем-то близок Нарспи?
Да, Сентти – единственный человечек из мира чуждого пространства, который согревает душу Нарспи. Кстати, и это следует отметить, все произведение, его сюжет, построен на фактах, что называется, «исключения из правил». Но ведь «исключение из правил» всегда подчеркивает их наличие, т.е. наличие правил. И в этом плане, действительно, Сентти– явление исключительное, явление, еще более подчеркивающее чуждость селения в восприятии Нарспи. Обратим внимание: в произведении более не названо ни одного из имен жителей Хужалги (Тахтаман, понятно, не в счет). Что очень важно заметить, это так называемое «исключение из правил» - а по сути, элемент исключительности - есть основополагающий принцип сюжетостроения и поэтики произведения, в чем мы будем убеждаться неоднократно.


Вопрос (30):
- Когда говорим о пространстве – чужого (не освоенного) или нашего (освоенного), имеем в виду не просто территориальные угодья той или иной деревни?
Говоря будничным языком, можно выразиться так: обжитое пространство и пространство не обжитое. Разумеется, при этом под словом «пространство» понимаются, не просто территориальные угодья Хужалги или Сильби, а нечто большее - как сегодня бы мы выразились, "социокультурная характеристика территории". И в этом плане попробуем выяснить психологическую мотивацию данной стороны мифологического мышления. По сути дела, «чужое пространство» потому нам и чуждо, что не освоено нами, не сделано СВОИМ. Что означает неосвоенность пространства? Его порядок, обычаи, нравы людей, живущих на этом пространстве, нам неизвестны. А неизвестность подобна хаосу, ибо мы не располагаем ключом постижения этого нового для нас пространства и на данный момент не в состоянии его объяснить. Неизвестность пугает нас неопределенностью: мы не способны определить порядок существования данного пространства, т. е. не обладаем тем знанием, которое необходимо для того, чтобы приспособиться к новым условиям жизни на нем. В этом плане интересна этимология слова «освоение», корень которого обозначает: сделать своим, частью своего мира. Причем данная модель функционирования «мифологического кода» присуща и современному мышлению, она присутствует при постижении не только чисто пространственных параметров, но и любого другого явления нашей жизни.

Вопрос (31):
- То есть, если покопаться и заглянуть в глубину словообразования, «мифологический код» свойственен современному языку.
Этим, как раз, и занимается наука, именуемая этимологией (от греч étymon, означающее истинное значение слова, и lógos — учение). В плане трактовки понятия «освоение» объясню на простейших отвлеченных от произведения примерах.
Вы вошли в незнакомое темное помещение и натыкаетесь на столы, стулья, шкафы… Вам необходимо, как нынче выражаемся, освоиться с его пока еще не понятным для вас порядком. А есть ли он этот порядок? Столы ли это? Стулья ли? Шкафы ли? Итак, на момент освоения данного набора предметов в незнакомом темном помещении все это для вас пока есть явление хаоса. Именно, хаоса, поскольку вы не знаете сути предметов, системной связи между предметами и их расположением. И если в этом есть какой-то порядок, он вам не ведом. В поисках выключателя (а есть ли он?) вы спотыкаетесь, падаете, получаете ушибы… Иными словами, не освоенное помещение таит для вас, опасность.
Но ведь нечто подобное происходит и в других областях человеческой жизни. Скажем, непредсказуемая химическая реакция в лаборатории ученого или же использование синтетических материалов, противоестественных генетически модифицированных продуктов – везде, в этих и сотнях других примерах, вопрос о достаточной (настоящей, а не кажущейся!) освоенности предметов и явлений имеет первостепенное значение для нашего жизнедеяния.



Вопрос (32):
- Вернемся к сюжету произведения. Получается, что Нарспи, чтобы прижиться в этом новом для нее мире Хужалги, должна была его освоить и принять как свой мир?

Да, для комфортного проживания в доме мужа и в селении Хужалга, Нарспи должна была именно принять его как свой мир.
В чувашском языке значение слова «освоение» можно передать словами вӗренсе ҫитни, хăнӑхни, хăнӑхса ҫитни – т.е. изучить, обвыкнуться. Подчеркнем: русское «освоJение» (оСВОЙение) обозначает в конечном счете приспособление обстоятельств к жизнедеятельности личности. Или же: осмысление, понимание закономерностей построения обстоятельств во имя дальнейшего активного преобразующего действия на них. Здесь подчеркивается значение активного личностного начала – сделать своим. Чувашское хăнӑхса ҫитни - наоборот, приспособление личности к обстоятельствам, которые для нее первоначально являются «чужой силой». И это, применительно к Нарспи, должно было произойти через осознанное обуздание активных черт своего характера. Условия жизни Нарспи в доме мужа в идеале должны были предполагать необходимость подчинения новым обстоятельствам жизни - и тогда это селение не будет восприниматься ею «чужим пространством». На этого не происходит. «Çичĕ ютăн аллине, / Çичĕ юта, ют çĕре /Парса ятăр мĕскĕне»: в руки семижды чуждого человека, на семижды чуждую чужбину отдали вы несчастную (меня) - так причитает Нарспи в главе «После симека». Привыкание к новым порядкам и их безусловное принятие как должное призвано гарантировать сохранность законов этого пространства, поскольку новое в его активном наступлении всегда таит угрозу для существования старого порядка. А Нарспи для Хужалги является именно этим новым человеком. Обратим внимание на неоднократное повторение: «Çĕнĕ çын та, Нарспи кин, /Пĕрмаях вăл хуйхăрать» - Новый человек, да Нарспи-невестушка постоянно она горюет.

Вопрос (33)
- Встречаются ли образы невесты в других произведениях поэта? Если встречаются, то можно ли сравнить их с образом Нарспи?
Интересно построение образа невесты в балладе «Тăлăх арăм» («Вдова»). Об этом произведении поговорим позже. В плане постановки данного вопроса более любопытно произведение "Тимӗр тылӑ" («Железная мялка»). Здесь невестка очень ласково обращается к свекрови: «Апай, яр-ха хӑнана / Аппам патне каям-ха!» - Мама, отпусти-ка, в гости ты меня, к сестре съездить бы мне! Несмотря на то, что злая старуха-свекровь постоянно груба с невесткой, о чем неоднократно говорится в произведении, для нее дом умершего мужа и свекрови именно «свой». Она уже покорилась обстоятельствам новой жизни. Вот как описывает ее облик автор: "Куҫӗ-пуҫӗ пит йӑваш" - И глазами, и лицом скромна-приветлива. Она с утра, до вечера в работе, готова выполнять любое приказание ворчливой свекрови. Не случайно невестка, даже будучи вдовой, все же продолжает называть ее «апай» (мамой), а выезд из деревни для нее выход хӑнана (в гости), т.е. это путешествие за пределы «своего» пространства.

Вопрос (34):
- То есть получается, что родной дом невестки, находящийся в другом селении, теперь для нее чужой?
Не совсем так. Чужим пространством селение, в котором родилась героиня, назвать, скорее всего, нельзя. Но оно для нее уже не родное. Обратим внимание на то, как невестка готовится в дорогу:
Она готовит магический юсман (лепешку из пресного теста):

Хӑвӑр пӗлетӗр: юсман,
Ырӑсене асӑнса,
Вӗрсе-сурса пӗсерсен
Пит хӑватлӑ япала.

Пирӗн ялта яланах,
Инче ҫула кайнӑ чух,
Усал-тӗсел тивӗҫрен
Юсман чиксе каяҫӗ.

Здесь нас прежде всего интересует содержательная сторона текста, поэтому ограничимся поэтическим переводом Педера Хузангая:

Сами знаете: весьма
Чудодейственен юсман,
Испеченный с наговором,
С поминаньем добрых тора.
В стороне моей всегда,
Если надо ехать вдаль,
Чтобы быть от зла сохранным,
В путь с собой берут юсманы.

Чудодейственность магического юсмана именно в там, что он испечен на огне родного очага, освящен силами своих бажеств, которые будут охранять человека и на чужой земле от чуждых сил. А ведь невестке до когда-то своей деревни придется идти по лесу, по чужому неосвоенному пространству. Мы к этой теме будем возвращаться неоднократно, а теперь давайте переключимся к «Нарспи».

Вопрос (35):
- И все-таки давайте детальнее разберемся с понятием «освоенное пространство».
Что ж, попробуем. Как отметил выше, в чувашском языке есть другие слабо, приближающееся к русскому понятию «освоение» с его активно преобразующим началам «алла илни» (букв.: взять в руки, обуздать). Это значение подходит для характеристики состояния Нарспи, решившейся на убийства мужа, с ее точки зрения - злодея. Она отказывается приспосабливаться к обстоятельствам новой жизни в доме мужа, как того требуют законы «старины чувашской». Нарспи восстает против этих обстоятельств. И все же не во имя освоения этих законов, как это мы видим во «Власти тьмы» Льва Толстого, а во имя освобождения от их оков.
Итак, с точки зрения мифомышления в этом плане мы обнаруживаем два противоположных значения: два чувашских полюса значений слова «освоение» хăнӑхса ҫитни и алла илни, которые применительно к ситуации с Нарспи несут на себе отпечаток желаемого и нежелаемого в поведении героини.

Вот Нарспи, обезумевшая, бежит от деяний рук своих:

Пӳртри сĕтел-пукансем
Хăратаççĕ арăмне,
Пайтах пăхрĕç шеллесе
Хуçин сивĕ виллине…
И в избе стол и стулья / пугают жену, / Долго с состраданием смотрели (они) / На холодный труп хозяина.

И далее:

Анчах çĕрле пулчĕ те,
Сĕм хупларĕ пӳрт ăшне,
Хăйĕн вăрăм аллипе
Хăратать вăл Нарспие.
Но вот настала ночь, /Тьма накрыла нутро избы, /Пугает она (тьма) /Нарспи своими длинными руками.

Теперь эта пространство не только не становится «своим». Оно еще более чуждо для Нарспи. Оно активно в преследовании Нарспи, не просто преступившей его законы, а агрессивно их разрушившей в своем безумном порыве убиения хозяина дома. Ведь законы пространства Хужалги и его части - дома где она жила, в котором все имеет непосредственную связь с именем хозяина, одухотворено памятью его присутствия, печатью его рук, голоса, привычек.
И здесь описание бегства Нарспи от места своего преступления, показанное через призму помешанного ее сознания не просто психологически мотивировано. Автор вводит его в контекст оппозиционной мифологемы "свой-чужой".
Вопрос (26):
- Выше отмечалось, что в поэме отсутствует историческое время. А ведь многие ученые говорят именно об историзме поэмы, классовых противоречиях, о ее реализме, психологизме...

В том-то и дело, что это не чисто реалистическое произведение. Хотя реалистические элементы в поэме налицо. Этой теме попозже уделим особый разговор. А сейчас рассмотрим элементы мифологической системы в поэме. И в этой связи обратим внимание на сакрализацию Сильби.
В поэме селение Сильби выделено особо. Это выделение оправдано, в первую очередь, самим содержанием произведения: в Сильби живут Нарспи и Сетнер, главные герои произведения, здесь разворачиваются основные события трагедии.
В мифологическом плане Сильби - сакральное пространство нашего, т.е. освоенного нами (читай: жителями селения) мира. Именно для них это пространство не чуждо, оно окультурено их мировоззрением, их порядками, их законами. Автор, словно бы, приглашает и нас, читателей, освоить это пространство. Не случайно первая глава называется «Силпи яленче» (В Сильби), причем в первой же строфе налицо упоминание селения:

Пуш уйăхăн вĕçĕнче
Хĕвел пăхрĕ ăшăтса,
Силпи чăваш ялĕнче
Юр ирĕлчĕ васкаса.

Буквальный перевод:
В конце месяца пуш (в конце марта)
Солнце глянуло согревая,
В чувашском селении Сuльбu
Торопливо снег растаял.

Для мифа характерно выявление точки, в которой совершается так называемый акт творенuя. Это точка облабладает высшей ценностью, через нее проходит ось мира. Это "Центр мира", наделенный максимумом сакральности, максимальной святостью.
Ничего этого в буквальном смысле в "Нарспи" нет, поскольку это художественное творение, а не миф в чистом виде. Тем не менее, именно Сильби в этом плане является средоточием максимума сакральности. Точкой начала отсчета времени является конец марта - промежуток между концом холодного сезона и началом теплого, т.е. это время, несколько предшествующее акту творения. Данный момент прекрасно отражает семантика чувашского называния месяца марта - пуш уйах (букв.«пустой» месяц, т.е. акт зачатия в природе пока отсутствует). А по мнению известного американского ученого Ф.Боаса, отнесение действия к начальным временам - постоянная черта мифа как жанра.
Я рассматриваю данный мифологический элемент начала произведения как художественное обыгрывание мифологической картины мира, именно как художественную игру. Поэтому мы видим миф не в чистом виде, но миф как образ, как прием, как сравнение.

Вопрос (27):
- То есть сами сильбияние являются носителями мифомышления, отсюда мотивация ввода в текст художественного обыгрывания мифологической картины мира применительно к Сильби?

Именно так. Для сильбиян (а мифологическое мышление присуще прежде всего им, и лишь потом автору-повествователю и нам) весь освоенный мир,воплощен в самом Сильби. Весь остальной мир - средоточие неnознанного, «чужого», «не нашего». Для них именно Сильби - центр земли. Не случайно само Солнце, творец всего сущего в Сильби, двигаясь вокруг селения опекает его жителей. С точки зрения сильбиян, Солнце-хевел рождает время! Значит, caмо время (в мифологическом сознании оно характеризуется повторяемостью и цикличностью) движется вокруг Сильби, сакрализуя его пространство. И теперь Сильби и Солнце, два основных элемента мира, застывая в пространственно-временном единстве, для мифологического сознания сильбиян выступают в значении присущего только им единства.
В описании селения употребляются эпитеты «пуян ял» ("Силпи ялĕ — пуян ял, т.е. селение Сильби - богатая деревня), "аслă ял" ("Силпи ялĕ — аслă ял, т.е. деревня Сильби - древнее селение), что также способствует подчеркиванию необычного его статуса. Соседние с Сильби деревни не названы (лишь женитьба на семижды чуждом Тахтомане позже побудит соседнее селение - Хужалгу). Пока же такое ощущение, словно их совсем нет, что также функционально значимо. Как далее обнаружим, факт называния селения и людей в поэме является знаком особого внимания. И вот в произведении выплывает название селения Тахтамана - Хужалга. Здесь вынужденна поселиться Нарспи с нелюбимым мужем. Для героини Хужалга так и осталась чужой. Для Нарспи Тахтаман и его деревня изначально были чужими: «Сичĕ ютран килнĕ ют...» (чужак, пришедший из-за семижды чуждых земель). Семь отдаленных чуждых земель, откуда пришел Тахтаман, исключают даже относительную близость Хужалги от родины Нарспи - Сильби. Но здесь важна не столько пространственная удаленность, сколько определенное отношение к будущему мужу.

Станислав Убасси. "Домашняя газета".

Продолжение в следующем выпуске.


***
P.S. Вопросы (анонимно и персонифицировано) можно задавать по адресу: ubassi@mail.ru
Или по телефонам: 46-42-51 (мобильный); 8-961-343-38-45. Готов цитировать ваши дискуссионные высказывания.

Latest Month

November 2017
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930  

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by yoksel